Имя:
Пароль:


a b c d e f g h i j k l m n o p q r s t u v w x y z    0 1 2 3 4 5 6 7 8 9 
а б в г д е ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ ъ ы ь э ю я 

Скачать ПОЭЗИЯ К. Н. БАТЮШКОВА бесплатно

18 апреля 2009 | Автор: stihi | Рубрика: Стихи » Константин Батюшков | Комментариев: 0


...Почто на арфе златострунной
Умолкнул, радости певец?

А. С. Пушкин «Н Батюшкову»

Звуки итальянские! Что за чудотворец этот Батюшков.
А. С. Пушкин. Заметки на полях


«Поэзия... требует всего человека»,— говорил Батюшков в статье «Нечто о поэте и поэзии» (1815). «Поэзия, сей пламень небесный, который менее или более входит в состав души человеческой, сие сочетание воображения, чувствительности, мечтательности, поэзия нередко составляет и муку, и услаждение людей, единственно для нее созданных». У Батюшкова был исключительно возвышенный взгляд на поэзию и поэтическое творчество. Поэзия, считал он, уводит человека в мир мечты. Именно искусство слова способно передать «всю свежесть моего мечтания». Для поэта важно это местоимение моего: он хочет воспроизвести непосредственность своих жизненных впечатлений, особенно дорожа способностью запечатлеть увиденное впервые. «Ты прав, любимец муз! От первых впечатлений, // От первых, свежих чувств заемлет силу гений...» («Послание И. М. Муравьеву-Апостолу», 1814— 1815). «Мы видим первых чувств волшебную печать // В твореньях гения, испытанных веками...»; «...Все, все возносит ум, все сердцу говорит // Красноречивыми, но тайными словами // И огнь поэзии питает между нами».
Раскрывая грани понятий мечтание и мечта в стихотворениях Батюшкова разных лет, можно уловить, как менялась эта поэзия, общая ее направленность и тональность и как устойчиво сохранялось вместе с тем представление о поэзии самой поэзии.
С обращения к «мечте» как к живому существу начинается созданное юным Батюшковым в 1802—1803 гг. стихотворение «Мечта»:

О, сладостна мечта, дщерь ночи молчаливой,
Сойди ко мне с небес в туманных облаках...


Мечта как «дщерь...» было архаизмом уже и для Батюшкова: поэт опустил это слово, переделывая стихотворение. «Дщерь ночи молчаливой» — традиционная для классицистической поэтики метафора. Однако само обращение к «мечте» как сладостной (эпитет, который несколько раз повторится в стихотворении ) утверждает чудодейственную силу поэзии. Мечта уводит человека в мир грез, позволяя ему забыться в этом мире: «О, сладостна мечта, ты красишь зимний день, // Цветами и зиму печальную венчаешь...» Юный поэт хочет жить лишь в этом мире: «Счастливая мечта, живи, живи со мной!» («счастливая», т. е. счастливо найденная). Мечта может утешить человека в горести: «Стократ мы счастливы мечтаньем скоротечным!» «Крылатые мечты» поэта далеки от реальной жизни, где «тусклый опытность светильник зажигает». Представление о назначении поэзии в этом раннем произведении Батюшкова романтическое. Идеал поэта — романтическая мечта. Он эту мечту поэтизирует.
Продолжая думать над стихотворением «Мечта» и его переделывать, Батюшков включил в 1817 г. новую его редакцию в «Опыты в стихах и прозе» (единственное, вышедшее при жизни автора, с его участием, собрание сочинений). То же стихотворение начинается по-другому:

Подруга нежных муз, посланница небес,
Источник сладких дум и сердцу милых
слез, Где ты скрываешься, мечта, моя богиня?


Обращение к мечте не менее патетично, чем раньше; мечта обожествляется. Но эпитеты-приложения в самой своей образности приобретают большую конкретность. Мечта переносит поэта в далекие края,— очертания их тоже более реальные. Поэт видит «юношей безмолвных», которые, «склоняяся на щиты, стоят кругом костров, // Зажженных в поле брани...». Мы улавливаем изменение поэзии Батюшкова за прошедшие годы — большую приближенность ее к жизни. Однако представление о мечтании и мечте как сущности поэтического видения мира сохранится то же. Вновь повторится найденная раньше формула: «Мечтание — душа поэтов и стихов». Погруженный в мир мечты, как и раньше, «хижину свою поэт дворцом считает // И счастлив — он мечтает». В новой редакции последние слова выделены курсивом: перед читателем возникает образ романтически настроенного, мечтающего человека. Погруженность в мечтания — особое психологическое бытие поэта. («...Погруженный в мое мечтание...» — скажет Батюшков в очерке «Прогулка в Академию художеств», передавая привычное для поэта состояние творческой сосредоточенности — отметим вновь местоимение мое). В стихотворении «Мечта» раскрывается и философская сущность поэзии. Это не только особенное, поэтическое видение мира, но и поэтическое преображение его. Все, к чему прикасается рука истинного художника, преображается как по волшебству. Таким преображенным, поэтически воскрешенным в музыке слова предстает мир в поэзии Батюшкова.

Константин Николаевич Батюшков родился 18(29) мая 1787 г. в Вологде в небогатой дворянской семье. Мальчик рано лишился матери. Близкими ему людьми были сестры. В письмах к ним, в особенности к старшей сестре А. Н. Батюшковой, на протяжении многих лет раскрывается душа доверчивая и ранимая. Душевная хрупкость была особенностью Батюшкова не только в юные годы.
Чувство преклонения вызывал у Батюшкова его двоюродный дядя — поэт и просветитель М. Н. Муравьев, в доме которого он жил в отроческие годы. Человек редкого благородства, М. Н. Муравьев развивал в своих философских сочинениях на этические темы (характерно их название: «О нравственном законе», «Нравственное одобрение», «Достоинство человека») идеи о назначении человека как «просвещенного гражданина». Высшая цель жизни человека, считал он, в «посвящении самих себя отечеству». «...Самые тайные помышления его души... клонились к пользе общественной, к любви изящного во всех родах и особенно к успехам отечественной словесности»,— писал Батюшков о Муравьеве.
После окончания в Петербурге двух частных пансионов, где он изучал французский и итальянский языки, Батюшков поступил на службу в министерство народного просвещения. Подружившись с Н. И. Гнедичем, именно ему, тоже поэту, поверял он самые сокровенные свои переживания. Письма Батюшкова Гнедичу долгие годы — исповедь души, которая ищет понимания. «...Писать тебе есть нужда сердца, которому скучно быть одному, оно хочет излиться...» (1 апреля 1809 г.); «В дружбе мой девиз — истина и снисхождение. Истину должно говорить другу, но столь же осторожно, как и самолюбивой женщине; снисходительному должно быть всегда» (19 сентября 1809 г.). Позже Батюшков признается в письме к А. Вяземскому, сколь важна была ему «одобрительная улыбка дружества» (23 июня 1817 г.).
Как естественное продолжение писем друзьям, часто в контексте писем возникали стихотворные «дружеские послания». Этот жанр, распространенный в русской поэзии начала XIX в. (вообще традиционный для мировой литературы начиная с античности), был исключительно органичен для Батюшкова, как позже и для Пушкина с его щедростью дружеских чувств, выражаемых в стихах. «Письма к друзьям... мой настоящий род»,— скажет Батюшков Гнедичу в 1817 г. В форме «послания к Жуковскому и Вяземскому» написаны «Мои пенаты» (1811—1812)—одно из самых светлых по мироощущению произведений Батюшкова, поэтическая картина жизни «в мирной сени», где поэт хотел бы видеть друзей. «Доступен добрый гений // Поэзии святой // И часто в мирной сени // Беседует со мной. // Небесно вдохновенье, // Порыв крылатых дум!» «Друзья мои сердечны! // Придите в час беспечный // Мой домик навестить...»
Тема «дружества» — одна из наиболее вдохновенных в поэзии Батюшкова. В общении с друзьями была для него радость жизни. В посланиях к понимавшим его людям говорил он чаще всего и о своем поэтическом творчестве. К ним обращался поэт в стихотворении 1815 г.: «Вот список мой стихов, // Который дружеству быть может драгоценен... ...Дружество найдет мои в замену чувства — // Историю моих страстей, // Ума и сердца заблужденья... И, словом, весь журнал // Здесь дружество найдет беспечного поэта...» Именно это обращение «К друзьям» Батюшков предпослал «Опытам в стихах» — второму тому своих сочинений. Произведения отражали пережитое поэтом за многие годы.
Это была эпоха, насыщенная важными событиями в политической и общественной жизни России. В начале XIX в. страна перенесла несколько войн. Могущество государства подрывали внутренние социальные противоречия, позором общества было крепостничество. Революционные идеи «Путешествия из Петербурга в Москву», трагическая судьба книги и ее автора — важнейшее событие в истории русской общественной жизни на рубеже двух столетий. Последователи А. Н. Радищева, демократически настроенные писатели, среди которых был и сын автора «Путешествия» Н. А. Радищев, вошли в «Вольное общество любителей словесности, наук и художеств». В 1805 г. к этому союзу присоединился и Батюшков.
Литературные общества начала XIX в. объединяли людей для обсуждения волновавших их злободневных проблем — и это были вопросы не только искусства. Идеи «общего блага» вдохновляли деятельность людей того круга, в который входил Батюшков. Под впечатлением смерти поэта-просветителя И. П. Пнина, возглавлявшего «Вольное общество», Батюшков писал в 1805 г.: «Пнин был согражданам полезен, // Пером от злой судьбы невинность защищал...»
В 1807 г. Батюшков принимает участие в войне, которую Россия вела с Францией. Позже в войне со Швецией он совершит поход в Финляндию. Увиденное и пережитое на полях сражений отразилось — часто в романтическом преломлении — в его стихах. «Воспоминание» (1807—1809) воскрешает «бурю дней», перенесенную юным мечтателем, когда война предстала перед ним со всеми ужасами:

    ...О Гейльсбергски поля! в то время я не знал,
    Что трупы ратников устелют ваши нивы,
    Что медной челюстью гром грянет с сих холмов,
      Что я, мечтатель ваш счастливый, 
      На смерть летя против врагов, 
      Рукой закрыв тяжелу рану, 
      Едва ли на заре сей жизни не увяну... 
    И буря дней моих исчезла, как мечта! 
      Осталось мрачно воспоминанье...
На фоне тягостной картины войны возникает образ Эмилии, проявившей трогательную заботу о раненном под Гейльсбергом Батюшкове. Чувство нежности и любви заполнило душу поэта. Об этом он говорит в стихотворении «Выздоровление» (1807). Этот мотив есть и в одной из редакций «Воспоминания»:

Ужели я тебя, красавица, забыл,
Тебя, которую я зрел перед собою
Как утешителя! Как ангела добра!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Какое счастие с весной воскреснуть ясной!
(В глазах любви еще прелестнее весна!)


Эти стихи поэт опустил при публикации «Воспоминания» в «Опытах», но они были уже напечатаны в 1809 г. в «Вестнике Европы» под названием «Воспоминания 1807 года».
Отметим в приведенных строках проходящую через всю поэзию Батюшкова особенность — тончайшее ощущение поэтом звукового состава слова, музыкальное звучание не только самого стиха — как ритмически организованной, рифмованной речи,— но и каждого слова в стихе. Благозвучие батюшковского стиха — замечательное достижение художника. В последних строках ощутима аллитерация — повторение согласного «с»: «счастие с весной воскреснуть ясной... прелестнее весна». Во многих строках — ассонансы, преобладание, в частности, гласного «в» («я»): «Я тебя, красавица, забыл, тебя, я как утешителя, как ангела добра».
Одной из животрепещущих проблем, вокруг которой в начале XIX в. кипели споры и страсти, была стилистическая реформа Н. М. Карамзина, ставившая целью сблизить книжный язык с разговорным, «утончить» язык как средство выражения внутреннего мира человека. Вместе с другими писателями Батюшков участвует в полемике с «шишковистами» — защитниками архаичных форм русского языка и литературного стиля, вошедшими в 1811 г. в общество «Беседа любителей русского слова» («Беседа» объединяла писателей разных направлений). Одним из нововведений «карамзинистов» была попытка расширить лексические возможности русского языка — для обозначения, в частности, общих понятий — путем переводов с французского. А. С. Шишков" был противником «чужеязычия», как он говорил, «нововыдуманных слов», «чужестранного состава речей».
В 1809 г. Батюшков написал острополемичную по тону, шутливо-сатирическую поэму «Видение на берегах Леты». Произведение не было напечатано при жизни автора, но распространилось в списках, и именно эти списки стали источником позднейших публикаций. «Странный сон» (в одном из списков «чудный сон»), явившийся поэту на «брегу реки забвенья», позволил ему утопить в Лете «стихи и прозу безрассудны». Современники без труда узнавали остроумно изображенных авторов и их произведения.

«Да кто ты сам?» — «Я также член;
Кургановым писать учен;
Известен стал не пустяками,
Терпеньем, потом и трудами;
Аз есмь зело славенофил».


Это А. С. Шишков. Сказать о почетном члене (будущем президенте) Российской Академии наук, что он «учен» языку по простейшей «Грамматике» Н. Г. Курганова, было сатирическим уколом. Фраза «Аз есмь зело славенофил», составленная из трех устаревших старославянских слов и одного изобретенного самим Батюшковым для обозначения приверженца старины (оно вошло в лексику русского языка), искусно пародировала не столько даже стиль самого Шишкова, сколько защищавшиеся им стилистические принципы. В некоторых вариантах «Видения» Лета поглощала «славенофила». В более распространенных списках «за всю трудов своих громаду» он забвения избегал. Позже в пародийно-сатирической поэме «Певец в Беседе любителей русского слова» (вариант заглавия: «...славянороссов») Батюшков изобличит «славенофила... мужа неукротимого» именно за его активность.
Под сатирическое перо писателя попали в «Видении» многие известные в те годы имена. Современники могли узнать Е. И. Титову, автора сентиментального произведения «Густав Ваза, или Торжествующая невинность. Драма в пяти действиях. СПб., 1810». На титульном листе книги стояло: «Представлена в первый раз на Придворном С. П.-бургском Театре Июня 27 дня 1809 года». Писавший эти главы «Видения» осенью 1809 г., когда книга еще не вышла в свет, Батюшков находился, по-видимому, под впечатлением театрального представления.

«Вот мой Густав, герой влюбленный...» —
«Ага! —судья певице сей,—
Названья этого довольно:
Сударыня! мне очень больно,
Что вы, забыв последний стыд,
Убили драмою Густава.
В реку, в реку!» О, жалкий вид!
О, тщетная поэтов слава!
Исчезла Сафо наших дней
С печальной драмою своей;
Потом и две другие дамы,
На дам живые эпиграммы,
Нырнули в глубь туманных вод.


Приведенные стихи полны сатирического блеска. Иронично отнесенное к незадачливой писательнице имя прекрасной древнегреческой поэтессы Сафо (Сапфо). Ассоциация возникала не только по контрасту: по преданию, Сафо из-за несчастной любви бросилась в море; «Сафо наших дней» поглощала «река забвения». Драму о Густаве автор «Видения» назвал «печальною» — не потому, что в ней происходят печальные события. Напротив, справедливость торжествует: добродетельный правитель Густав (к тому же «любимый» народом) соединяет руки любящих Матильды и Армана, жертвуя своей любовью к Матильде. Но все сцены драмы окрашены в сентиментальные гона. Матильда играет «печальную арию»; «Арман с горести уходит»; «... Горестное мое сердце!» — восклицает герой. Именно этот «горестный» тон и служит в «Видении» предметом иронии.
Карикатурны и две другие пишущие дамы, которые выглядят как «на дам живые эпиграммы». В письме А. Н. Оленину 23 ноября 1809 г. Батюшков говорил об изображенных им в поэме «трех Сафах». «Имя «Сафо» приобретало еще более обобщенный смысл: «Тут Сафы русские печальны...» Стихи отличаются изяществом. Легкость придает им классический ямб, музыкальность — найденные рифмы и особенно аллитерации: улавливаемое повторение «м» («драмою», «дамы», «дам», «эпиграммы»), в некоторых строках — «и» («нырнули, «туманных»). Батюшков искусно играет словами — в его стихах они звучат как музыка.
В «реке забвения стихов» не утонули басни Крылова: «О, чудо — всплыли все...» «Бессмертный Крылов,— говорил Батюшков в одном из писем,— бессмертный — конечно, так! Его басни переживут века». О своей «Лете» Батюшков писал Гнедичу, что она «останется... как творение оригинальное и забавное... в котором человек, несмотря ни на какие личности, отдал справедливость таланту и вздору».
«Насмешник смелый.. — сказал об авторе «Видения на берегах Деты» Пушкин («Городок», 1815). Определение смелый, отнесенное к писателю,— емкое в пушкинском употреблении — означало и дерзкий, и дерзостный, и дерзновенный. «Сатиры смелый властелин»,— скажет позже Пушкин о Фонвизине. Именно этому писателю, «насмешнику, лаврами повитому», поручает он в «Тени Фонвизина» (1815) вершить суд над «бессмысленными» поэтами. «Насмешник смелый» Батюшков «в волнах туманной Леты // Их гуртом потопил» («Городок»). В «Тени Фонвизина» Пушкин использует в какой-то мере сатирический прием Батюшкова: писатель является «в виде привиденья» «певцов российских посетить».
И у Батюшкова в «Видении», и у Пушкина в «Городке» Лета и ее воды «туманные» — эпитет, распространенный в русской поэзии начала XIX в., имеет в шутливо-ироническом контексте названных произведений реальный смысл, означая: существующий в фантазии, воображаемый, хотя у Батюшкова, писавшего о «туманных водах», этот эпитет сохраняет и оттенок изобразительности.

Наступил «бурный и славный 1812 год», как сказал о нем Батюшков. Отечественная война была поворотным этапом в жизни русского общества, временем пробуждения гражданского самосознания. Тема Отечественной войны в стихах и прозе — особая тема русской литературы. Как живой отклик на события дня, входит она и в поэзию Батюшкова. Не сразу вступивший на поле брани, Батюшков, однако, с самого начала стал очевидцем бед войны — страшного московского пожарища; он видел толпы беженцев на дорогах. Живший последние годы в Москве, Батюшков писал Гнедичу в 1811 г.: «Что же до Москвы касается, то я ее люблю, как душу...» («Любить как душу» — излюблеииое выражение Батюшкова. Так он писал о дорогих ему людях. Так говорил о книгах в письме сестре: «Я их люблю как душу».) Москва предстала перед Батюшковым, «дымящаяся в развалинах». Негодования исполнены письма поэта этого времени и его стихи. «Москвы нет! Потери невозвратные! Гибель друзей, святыня, мирное убежище наук, все осквернено шайкою варваров!.. Сколько зла! Когда будет ему конец?.. Мы все в чаду». В послании «К Дашкову» (1813; в «Опытах» автор включил это стихотворение в раздел «Элегий») из глубины души вылились строки: «Мой друг! я видел море зла // И неба мстительного кары: // Врагов неистовых дела, // Войну и гибельны пожары... // Бродил и Москве опустошенной, // Среди развалин и могил...»
В пору всеобщего народного бедствия поэзия не может воспевать радости жизни, ее назначение в ином — сказать об этих бедствиях и страданиях. В поэзии Батюшкова начинает звучать в полную силу не только сама гражданская тема, но и утверждение гражданственности как принципа художественного творчества, защита этого принципа от тех» кто думает о поэзии иначе; Гневное «Нет!»- пронизывает заключительные строки послания «К Дашкову»:

Нет, нет! талант погибни мой
И лира, дружбе драгоценна,
Когда ты будешь мной забвенна,
Москва, отчизны край златой!

В 1813 г. Батюшков оказывается в гуще военных действий. Он участвует в сражении под Лейпцигом. В этой битве Батюшков потерял «доброго, милого товарища трех походов, истинного друга» И. А. Петина (письмо Гнедичу» октября 1813 г.). Памяти Петина посвящено стихотворение «Тень друга» (1814), написанное во время морского плавания. «Я берег покидал туманный Альбиона: // Казалось, он в волнах свинцовых утопал„.» — так начинается это произведение, воссоздавая те реальные обстоятельства, при которых происходит невероятное: появляется тень погибшего товарища. Об этом переезде из Англии Батюшков рассказал в письме Д. П. Северину 19 июня 1814 г. Поэт всегда поэт: художественная острота в восприятии окружающего проявилась и в его письмах. «Море заструилось...» — мог сказать только художник, тонко чувствующий изобразительные возможности слова,— изобразительные даже в передаче движения. («Пластический Батюшков», заметит об этой особенности дарования поэта Белинский. «...Волнах свинцовых...» — еще одна подтверждающая эту «пластичность» художника деталь.) «Какое неизъяснимое чувство родилось в глубине души моей! Как я дышал свободно! Как взоры и воображение мое
детали с одного конца горизонта на другой! На земле повсюду преграды: здесь ничто не останавливает мечтания, и все тайные надежды души расширяются посреди безбрежной влаги». Глубокое раздумье над жизнью и эмоциональная сила заключены в этих строках, написанных в порыве вдохновения! В письме и горечь от воздвигаемых людьми преград, и мечта о свободном полете поэтического воображения. «...Безбрежной влаги...» — искусно найденный эпитет. Строки письма — подлинная поэзия в прозе.
Письмо интересно и как свидетельство самого процесса художественного творчества: оно передает психологическое состояние, мысли и чувства Батюшкова во время плавания, когда начали у него слагаться стихи. «Как очарованный, у мачты я стоял... Мечты сменялися мечтами, // И вдруг... то был ли сон? ... предстал товарищ мне, // Погибший в роковом огне // Завидной смертию, над плейсскими струями... Тень незабвенного! ответствуй, милый брат!» Обращение к тени погибшего — прием, характерный для романтической поэзии. Вызванное глубоким жизненным переживанием, произведение это овеяно дымкой романтической поэтики.
Теме войны посвящено стихотворение «Пленный» (1814), исполненное высоких чувств, прекрасных душевных порывов. «Какие радости в чужбине? // Они в родных краях...» — скорбит попавший в плен русский воин. Стихотворение построено как горькое обращение пленного к реке, напоминающей ему родной Дон.

«Шуми,— он пел,— волнами, Рона,
И жатвы орошай, Но плеском волн — родного Дона
Мне шум напоминай!»


Три раза повторится в стихотворении это обращение: «Шуми, шуми волнами, Рона...» Изумительны в этих строках аллитерации: придающее стихам благозвучие повторение «м», «к», «л» и имеющее особый смысл повторение «ш» в словах «шуми, шуми», «орошай», «шум». Против приведенных строк Пушкин написал на полях «Опытов»: «Прекрасно».
Как воспоминание о «следах протекших лет и славы», размышление над жизнью веков построено стихотворение «На развалинах замка в Швеции» (1814). К теме войны поэт обратится и годы спустя в стихотворении «Переход через Рейн», имеющем подзаголовок «1814» — время похода, участником которого был он сам.
Жизнь поэта не должна противоречить духу его поэзии, жизнь и творчество неотделимы — в этом пафос статьи Батюшкова «Нечто о поэте и поэзии». «...Живи, как пишешь, и пиши, как живешь...»; «Я желаю... чтобы поэту предписали особенный образ жизни, пиитическую диэтику...» Возвышенный строй мыслей и чувств Батюшкова определял душевный настрой его поэзии, придавая окрыленность поэтической мечте. Романтический дух поэзии Батюшкова не противоречил устремленности его в жизни к идеалу, незащищенности от уколов грубой действительности. Хорошо знавшая поэта Е. Г. Пушкина, о которой Батюшков отзывался как о женщине «с добрым сердцем, с просвещенным умом», вспоминала: «Оттенок меланхолии во всех чертах его лица соответствовал его бледности и мягкости его голоса, и это придавало всей его физиономии какое-то неуловимое выражение. Он обладал поэтическим воображением; еще более поэзии было в его душе. Он был Энтузиаст всего прекрасного. Все добродетели казались ему достигаемыми».
«Сердце человеческое есть лучший источник поэзии»,— говорится в статье Батюшкова «Вечер у Кантемира» (1816). «Щастлив тот, кто пишет потому, что чувствует» — читаем в записной книжке поэта. Многое из того, о чем писал Батюшков в стихах, было прочувствовано и пережито им самим. Но что-то в его произведениях было и от художественного вымысла, шло от литературной традиции. Когда Пушкин в послании «К Батюшкову» (1814) говорил о нем: «Наш Парни российский»,-не имел ли он в виду не только то, что поэзия Батюшкова некоторыми своими мотивами — прежде всего эротическими — напоминает лирику французского поэта, но и то, что сами эти мотивы связаны в какой-то мере с поэтической традицией, с Парни? Батюшков много переводил из этого поэта. Направляя в феврале 1810 г. Гнедичу свой перевод стихотворения «Привидение», он писал: «Посылаю тебе, мой друг, маленькую пьеску, которую взял у Парни, то есть завоевал. Идея оригинальная». Батюшков подчеркнул вольность своего перевода. Есть у поэта и «подражания» Парни и Грессе. Роль вымысла в таких «подражаниях» особенно велика. Но и в оригинальных созданиях воображение нередко уносило поэта в мир причудливого вымысла. «Фантазия крылата» творила в его произведениях чудеса. «Роскошь» воображения отметил Пушкин в элегии «Таврида» (1815), называя ее в своих заметках на полях книги лучшей в «Опытах в стихах и прозе», хотя в перечне достоинств, по которым Пушкин считал эту элегию «лучшей», на первом месте стояло «по чувству...». «Певец Пенатов и Тавриды»,— сказал Пушкин о Батюшкове в статье 1830 г., выделяя наиболее характерные для него как поэта произведения.
Характерным для Батюшкова в юные годы было воспевание радости жизни, иногда эпикурейское упоение жизнью. Поэтическая формула Пушкина «радости певец» передавала пафос творчества Батюшкова в ранний его период. Но в стихах Батюшкова с самого начала звучали и элегические и трагические ноты. Батюшков писал элегии, хотя не всегда это были элегии в традиционном понимании жанра, какими были элегические произведения Жуковского или переведенные Жуковским элегии европейских поэтов. Особенно усилились элегические мотивы в стихотворениях Батюшкова в последние годы его поэтической деятельности.
Батюшков чувствовал родственность своей поэзии творчеству Жуковского: как и мечтательная поэзия Жуковского, она была устремлена к идеалу. В шутку называя Жуковского своим «собратом по Аполлону», Батюшков считал его «исполненным счастливейших качеств ума и сердца». В одну из горьких минут в августе 1815 г. Батюшков писал ему: «Дружба твоя — для меня сокровище, особливо с некоторых пор. Я не сливаю поэта с другом. Ты будешь совершенный поэт, если твои дарования возвысятся до степени души твоей, доброй и прекрасной, и которая блистает в твоих стихах: вот почему я их перечитываю всегда с новым и живым удовольствием, даже и теперь, когда поэзия утратила для меня всю прелесть».
Еще одно разочарование в жизни пережил Батюшков. Не ответила взаимностью на его чувство А. Ф. Фурман, которой поэт хотел предложить руку. Именно этим переживанием навеяна элегия 1315 г. «Я чувствую, мой дар в поэзии погас, // И муза пламенник небесный потушила...» — одно из самых эмоционально напряженных и совершенных по форме лирических произведений Батюшкова (в «Опытах» было напечатано только начало стихотворения: автор не хотел, чтобы стали известны его стихи столь личного содержания). Произведение это имеет, несомненно, обобщающий смысл. Пленительный женский образ олицетворяет для поэта все самое дорогое в жизни: «Твой образ я таил в душе моей залогом // Всего прекрасного». Этот образ сопровождал поэта «и в мире и в войне», был для него источником вдохновения. «Что в жизни без тебя? Что в ней без упованья, // Без Дружбы, без любви — без идолов моих?.. // И муза, сетуя, без них // Светильник гасит дарованья». Горечь разочарования, душевная опустошенность гасят «светильник... дарованья» — столь характерная для Батюшкова, выстраданная им и всем его творчеством метафора. Когда Жуковский упрекнул Батюшкова за его слова о дружбе в этом стихотворении, автор так ответил ему 27 сентября 1816 г.: «Когда я писал: без дружбы и любви, то божусь тебе, не обманывал ни тебя, ни себя, к несчастию! Это вырвалось из сердца. С горестью признаюсь тебе, милый друг, что за минутами веселья у меня бывали минуты отчаяния». Элегия и была написана в минуту отчаяния: «Нет, нет! Себя не узнаю // Под новым бременем печали!» Трагизм судьбы поэта в условиях окружающей его действительности— одна из самых значительных тем в творчестве Батюшкова. В заметке «Две аллегории» поэт говорит, что хотел бы видеть пластическое воплощение трагической идеи: «..«Напишите мне гения и фортуну, обрезывающую у пего крылья... лицо несчастного гения». По изображение должно было, по мысли Батюшкова, иметь благополучную концовку: «Надобно, непременно надобно воскресить бедного гения!»
Трагизмом был овеян для Батюшкова образ гениального итальянского поэта XVI в. Торквато Тассо — преследуемого и гонимого всю жизнь, лишь перед смертью получившего признание.
Что читает поэт? Что он переводит? Круг избранных им авторов характеризует и его духовный облик. Батюшков увлекается античной поэзией. «Задумчивый и неясный Тибулл»—.любимый им древнеримский поэт, которою он переводит, «...я, ваш маленький Тибулл или, проще, капитан русской императорской службы...» — шутит -он в письме Д. И. Дашкову 25 апреля 1844 г., .подчеркивая близость своей поэзии древнему автору. Батюшков создает переводы «Из греческой антологии», изданные в 1820 г. отдельной книгой. «Подражания древним» — называет поэт цикл своих стихотворений, в которых -стремится передать дух античности, присущий древним философический взгляд па жизнь.
Глубокий интерес проявляет Батюшков к итальянской поэзии нового Бремени. «Чем более вникаю в итальянскую словесность, тем более открываю сокровищ истинно классических, испытанных веками» (письмо П. А. Вяземскому 4 марта 1817 г.}. «Ариост и Тасс», «Петрарка»— назвал Батюшков свои статьи с поэтах, имела которых «сияют», по его славам, «в истории «италиянской».
«Подобно Тассу, любить и страдать всем сердцем»—было девизом жизни самого Батюшкова. «Истинный поэт, истинный любитель всего прекрасного не может существовать без деятельности... Тасс, несчастный Тасс, в ужасном заключении беседовал с музами». «Несчастный»—это слово Батюшков повторяет без конца, говоря о Тассо. 4 марта 1817 г. он пишет И. А. Вяземскому: «Перечитал все, что писано о несчастном Тассе».
Трагической судьбе Тассо Батюшков посвятил два логических произведения. Еще в 1808 г. переведенным им главам «Освобожденного Иерусалима» Батюшков хотел предпослать обращение «К Тассу»: «Торквато, кто испил все горькие отравы // Печалей и любви и в храм бессмертной славы, // Ведомый музами, в дни юности проник,— // Тот преждевременно несчастлив и велик!.. Ты узник стал, Торквато! // В темницу мрачную ты брошен, как злодей... Имело ли конец несчастие поэта?» Одно из ранних произведений Батюшкова - быть может, местами сентиментальное по тону — тем не менее проникнуто глубоким ощущением несправедливости судьбы, преследовавшей Тассо.
В 1817 г. был написан «Умирающий Тасс», в примечании к которому автор говорил: «Фортуна, коварная до конца, приготовляя решительный удар, осыпала цветами свою жертву».

Какое торжество готовит древний Рим?
Куда текут народа шумны волны?
К чему сих аромат и мирры сладкий дым,
Душистых трав кругом кошницы полны?

Так эмоционально напряженно — вопрос за вопросом — начинается это скорбное повествование о чествовании погибающего поэта. Тассо обращается к собравшимся вокруг друзьям после чего звучит голос автора:
   
    И с именем любви божественный пегас.
              Друзья над ним в безмолвии рыдали,
    День тихо догорал... и колокола глас
              Разнес кругом по стогнам весть печали;
    «Погиб Торквато наш! — воскликнул с плачем Рим,—
              Погиб певец, достойный лучшей доли!..»
    Наутро факелов узрели мрачный дым;
              И трауром покрылся Капитолий.

Приведенные строки — одни из самых проникновенных в творчестве Батюшкова: в них и величавая торжественность, и простота. Какой глубокий смысл имеет хотя бы одна эта деталь: «...в безмолвии рыдали». Стихи пленяют и своей «плавностью», как любил говорить об этом свойстве поэзии сам Батюшков (отметим, в частности, аллитерирующее «л»). Однако воспроизводимые автором сетования Тассо на свою судьбу, в особенности когда он говорит о себе в третьем лице («Торквато вас исторг из пропасти времен»), приобретают чрезмерный характер. Это ощущал в какой-то мере и сам автор, говоря в письме П. А. Вяземскому 23 июня 1817 г.: «Мне нравится план и ход более, нежели стихи; ты увидишь, что я говорю правду...» Батюшков назвал свое произведение элегией. Однако по своему построению, включавшему элементы сюжета, Это была скорее не элегия как жанр лирической поэзии и даже не историческая элегия, как иногда считается, а маленькая поэма. Ее композиция — «план я ход» — казались самому автору удачно найденными. Смутное недовольство в чем-то своим произведением, которое испытывал Батюшков, как бы подхватил Пушкин в заметках на полях «Опытов в стихах и прозе». Против «Умирающего Тасса» он написал: «Добродушие историческое, но вовсе не поэтическое». Риторический топ сетований Тассо снижал силу художественного воздействия произведения. Участь Тассо была слишком волновавшей Батюшкова, слишком личной для него темой.
В 1816 г., вступая в московское «Общество любителей российской словесности», Батюшков произнес «Речь о влиянии легкой поэзии на язык», в которой говорил о том, что было ему дороже всего в словесности. В начале XIX в. в творчестве поэтов сентиментального и романтического направления «легкая поэзия», отражавшая мир человеческих чувств, воспринималась как вполне серьезный жанр. (В XVIII в. «легкую» — «анакреонтическую» — поэзию противопоставляли «важной» оде.) Батюшков понимал «легкий род поэзии» еще более расширительно — для него это было высокое искусство. «В легком роде поэзии,— говорил он,— читатель требует возможного совершенства, чистоты выражения, стройности в слоге, гибкости, плавности; он требует истины в чувствах...»
Выраженная в совершенной художественной форме «истина в чувствах» — таково было эстетическое требование к поэзии, предъявлявшееся Батюшковым в зрелые годы его творчества. Именно этот критерий станет основным и для Пушкина в определении истинности поэзии. «Есть чувство»,— заметил Пушкин о стихотворении Батюшкова «В день рождения N.», и это означало, что стихотворение написано сердцем. «Гармония»,— говорил иногда в подобных случаях Пушкин, употребляя это слово в общеэстетическом аспекте, имея в виду гармонию поэтической мысли и формы ее выражения. «Прелесть и совершенство — какая гармония!» — заметил он о стихотворении Батюшкова «Тень друга». Пушкин употреблял слово «гармония» и в более узком смысле: благозвучие стиха. «Усечение гармоническое»,— написал он на полях книги Батюшкова против строки: «Ни быстрый лет коня ретива». Заметки Пушкина на полях книги, сделанные дважды — в начале 20-х гг. и в конце 1830 г., не предназначавшиеся для печати,— были своеобразной творческой лабораторией Пушкина. Критерии, с какими подходил Пушкин к оценке стихотворений Батюшкова,— критерии истинности поэзии.
Считавший сердце человеческое лучшим источником поэзии, особенно дороживший теми произведениями, которые вы

Информация

Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии в данной новости.
]